Другая Россия Вступить в ПАРТИЮ

Интервью

11.06.2013  01:01  

Неподдающийся (часть 1)

Источник: Неподдающийся

Эдуард Лимонов — о мате во спасение и скорости «стука» в СССР, о тайных литературных шабашках и закрытых посольских вечеринках, о методах «колки» диссидентов в КГБ и ФБР, о бункере французской компартии, посиделках в складчину у отца эдинбургских фестивалей и парижском досуге писателя Юлиана Семьоноффа.

Неприметная восьмиэтажка на юго-западе столицы, кодовый замок. Набираю шифр, сообщаю о приходе, а на язык просится что-то типа «у вас продается славянский шкаф?», поскольку встреча предстоит с главным революционером страны Эдуардом Лимоновым. Автором или идейным вдохновителем почти всех протестных проектов нулевых. Наконец, поэтом и писателем, чьи стихи и проза переводятся на многие языки мира. Правда, о своей литературной ипостаси Эдуард Вениаминович говорить не любит, а роман как жанр именует не иначе как г...ном. Лукавит?

— Эдуард Вениаминович, говорят, вас назвали в честь революционного поэта Багрицкого. Верите в магию имен?

— Действительно, отец говорил, что, когда ему позвонили из роддома, он читал книгу стихов Багрицкого. К тому же в те годы вообще были очень модными английские имена, поскольку у нас был союз с Британией против Гитлера. Но, думаю, человек имеет власть над своим именем, а не наоборот. Во-первых, он может его спокойно сменить, я вот взял себе псевдоним. Во-вторых, не считаю имя чем-то роковым, поскольку истории людей с одинаковыми именами разные. Скажем, в Париже у меня был сосед по лестничной клетке, человек с Гаити, его тоже звали Эдуард. В Харькове был знакомый слесарь Эдик, который делал по заказу пистолеты. Был король Эдуард VIII, большой симпатизант нацистов, которого заставили отречься от короны. Ходят всякие глупые легенды, что он отрекся из-за большой любви к американке Симпсон. Но это миф, попытка британской королевской семьи отказаться от этого человека и замазать всю эту историю. Впрочем, возможно, что имя имеет некое значение. Но куда большую роль играет наследственность. Говорят, в человеке уже все на 60 процентов сделано, когда он родился.

— Как Савенко стал Лимоновым?

— Еще в Харькове мы с друзьями-литераторами стали придумывать себе всякие противоестественные и чудные псевдонимы, это была своего рода игра.

— А с наследственностью-то у вас нестыковка выходит. Ваш отец был вроде вполне законопослушным человеком — работал в НКВД, вы же оказались по другую сторону барьера. Как так?

— С папой все очень смутно. Он попал в ОГПУ, то, которое НКВД, лишь потому, что был человеком талантливым и любопытствующим. Уже в 17 лет, до армии, работал на радио в городе с трогательным названием Лиски, что в Воронежской области. Есть его фотографии то в радиорубке с какими-то громоздкими радиоприборами, то с аппаратурой висящим с «кошками» на ногах на столбе. Видимо, это было необычным для того времени, и талантливого кадра взяли к себе ОГПУ-НКВД, рекрутировавшие лучших. Принадлежность отца к этой организации мне как раз всегда нравилась — сообщала ему некую таинственность. И отцу, видимо, какое-то время все это нравилось. Но он не смог дослужиться до высших чинов — предполагаю, что родственники у нас были «неправильные».

В истории моей семьи вообще много тайн. Скажем, отец был очень непростой по виду человек, у него были великолепные руки — невероятно ухоженные, изысканной формы. Он никогда не ругался, не пил, был, что называется, настоящий аристократ. Хотя у меня нет сведений о каком-то чрезвычайном его происхождении. Помимо технического таланта отец великолепно играл на любом инструменте, причем не зная нот — он их уже под сорок лет выучил. На гитаре вообще играл, как Иванов-Крамской, с переборами. Меня пытался научить, говорил: «Учись, девки любить будут». Но я три аккорда освоил, а на остальное терпения не хватило.

Мать — из русской семьи из Нижегородской области. Родилась в очень татарском городе Сергач, и помню из детства, что она прекрасно говорила и считала по-татарски. У нее было хулиганистое прошлое. Например, в пятнадцать лет выколола крупными буквами собственное имя на левой руке. Мне тоже было лет пятнадцать, когда она попыталась все это выжечь соляной кислотой. Я ее спасал, выволакивая из ванны. Есть фотография, где она стоит еще девочкой с гитарой в окружении какого-то урла на вокзале. Она потеряла мать, когда ей было два года. Мой дед Федор, ее отец, был очень любвеобильный, и она много мачех сменила. Родители оба скончались в восьмидесятишестилетнем возрасте. Отец — в 2004-м, а мама в 2008-м, оба — в марте. Они прожили вместе 62 года. Когда стали устанавливать урну с прахом матери в нишу, где уже четыре года находилась урна с прахом отца, то резчик-гравер допустил ошибку: получилось, что оба умерли 25 марта 2008 года. Я не стал исправлять. Пусть будет как в сказке: жили долго и умерли в один день.

— Помните свое первое стихотворение?

— Да бог с вами! Я не из тех томных людей, которые помнят такие вещи. Отношусь к этому грубо и просто. Когда забирал вещи после умершей матери, то кому-то отдал и свои стихи, и фотографии. У меня жизнь нестабильна, поэтому нет ни архива, ничего такого. Я уже столько терял, что всегда думаю: будет обыск — заберут все, так что ничего не надо сохранять. Да я и не писатель в полном смысле этого слова — можно сказать, занялся литературой случайно. Если бы родился в другой стране, то, наверное, был бы активным политиком или успешным военным.

— Кокетничаете?

— Отнюдь. Просто все четко понимаю. Литературу высоко не ценю, считаю, что этому можно научить в школе. Другое дело, есть у тебя талант или нет, а написать роман может любой. Роман вообще как жанр — г...но, самый низший уровень писательской профессии.

— А самый высший?

— Интересные мысли, парадоксальные гипотезы, догадки, размышления.

— И все же что побудило мальчика с поэтическими задатками из благополучной семьи в 15 лет ограбить продовольственный магазин?

— Семья-то была благополучной, зато место, где мы оказались, благополучным не было. В 50-м году нас переселили в Салтовский поселок на окраине Харькова. Постепенно большинство соседей по дому из высшего офицерского состава перебрались в центр, а их квартиры заселила беднота. Поселок был пролетарским, и там было ух как неблагополучно! Обычная дорога для нормальной рабочей семьи: отец выходил из тюрьмы — старший брат шел в тюрьму, старший выходил — шел младший, и так далее. Там пацаны редко доживали до 22 лет — их либо в тюрьме убивали, либо менты убивали. Магазин ограбить для пацана было доблестью, как будто невинность потерять. Шли тупо и чуть ли не один и тот же магазин грабили. Но это и мое счастье, что я рос не в каком-то искусственном климате среди интеллигенции, а попал в эту среду.

Где-то лет в пятнадцать я окончательно ушел из дома. Некоторое время прожил с какой-то девкой старше себя. Потом ненадолго вернулся, потом опять ушел, уже прочно. Бегал я из дома с девяти лет — что-то мне там не нравилось, видимо, я по натуре протестант. Но школу все-таки умудрился окончить в семнадцать лет, с очень плохими оценками. Попытался поступить в Харьковский университет на исторический факультет, но на третьем экзамене заскучал. Помню, сидел на подоконнике, грыз яблоко, а вокруг все нервничали, девочки бегали, мальчики. Мне же все это было абсолютно безразлично. Решил не идти на экзамен и ушел.

— В рабочие?

— Пошел в бригаду монтажников-высотников, потому что мой школьный приятель Володька Золотаренко там работал, отец и мать были там сварщиками. Они меня взяли, закрыли глаза и на слишком юный возраст, и на мою близорукость, хотя работать надо было на тридцатиметровой высоте. Сейчас заставь меня пройти по голой цементной балке в полметра шириной под ветром, я бы под дулом пистолета не отважился, а тогда спокойно разгуливал. Строили мы цех танкового завода имени Малышева, так что я внес в оборонку страны свой вклад. Один раз, правда, как-то в феврале, чуть не сорвался: лестницу не закрепил, и, пока работал, ее ветром сорвало. Повис на руках, а бригадир стал меня снизу страшнейшим матом ругать. Я так обозлился, что пришел в себя, подтянулся, нашел лестницу и спустился. Он стоит весь белый, говорит: «Идем». Порылся по углам, налил два стакана денатурата и две кружки воды. Говорит: «Пей, только воздух не вдыхай, а то сдохнешь с ходу». Отличный был человек, жизнь мне спас своим матом. Потом я неделю этой гадостью керосинной отрыгивался.

Вообще же я работал на многих харьковских заводах. Долго — на заводе «Серп и молот». Трудился обрубщиком, потом литейщиком комплексной бригады. Проработал там год и восемь месяцев. Это был новый цех точного литья, и мы получали по сравнению с окружающим миром просто гигантские деньги. Работа, конечно, была очень тяжелая, много травм было. Работали в основном либо бывшие зэки, либо молодые пацаны перед армией. В 1994 году я поехал посмотреть на мой завод, а его сносили. Говорят, купили его вьетнамцы под рынок. Стоял на мосту и видел, как огромная чугунная чушка на территории завода все крушила. Слезы наворачивались — думал, что, суки, сделали с моим заводом! Понял, что для меня это дорого.

Помню, завод был огромным — три остановки трамвай шел вдоль его забора. Цехов огромное количество, проходных. Там все кипело, в три смены работали. Мне до сих пор снятся сны о том, что я опаздываю на работу. Иду с Материалистической улицы, прохожу проходную и чуть ли не бегом бегу. Вдали — зарево: там, где сталь разливали, были огромные ворота, и они всегда были открыты. Добегаю — а там сидят все наши — бригадир Бондаренко, все ребята. Все, успел! На этом месте всегда просыпаюсь. Столько раз мне этот сон снился...

— В Москве как оказались?

— Просто я был подростком, писавшим стихи параллельно всему, что со мной происходило. Много стихов читал, до сих пор помню наизусть целые пласты творчества русских поэтов. В 1964 году познакомился с моей будущей подругой, ей тогда было 27 лет, Анной Моисеевной Рубинштейн. Она принадлежала к интеллектуальной элите Харькова, хотя тоже с некоторым криминальным уклоном. Мне все это было интересно — видимо, я перерос свою среду. Разогнал ее женихов, стал жить с ней и с тещей своей, Цилей Яковлевной. Мы прожили больше шести лет. Научился шить брюки, чтобы зарабатывать на жизнь. Параллельно развиваясь и подымаясь по никому не видимой творческой иерархии, в один прекрасный момент я понял, что мне в Харькове нечего делать и в Москве надо найти людей, стоявших творчески выше тех, которых я знал в Харькове.

Первая попытка переехать была в 1966 году, но я не выдержал — очень голодно было, жить было негде. Однако на следующий год все-таки уехал со своей подругой и осел в Москве.

— Как попали на закрытые семинары к Арсению Тарковскому?

— Сам Тарковский меня не интересовал — я знал, что на этих семинарах собираются смогисты — члены знаменитого в то время «Самого молодого общества гениев» — Леонид Губанов, Владимир Алейников, Владимир Бережков, другие молодые поэты. Они уже были сложившейся командой, с 1965 года вместе. Я читал их стихи, хотел к ним попасть. Если вы сейчас войдете с Поварской в ресторан, который отделился от ЦДЛ, и подниметесь на самый верхний этаж, то там есть каминная комната, малый зал и так далее. Там и проходили эти семинары. Но меня туда долго не пускали, и я всю зиму простоял у входа. Старостой семинара была одна наша харьковская девочка, Рита Губина. Наконец она представила меня Тарковскому, вскоре меня включили в список, который давали вахтерам.

Тарковский был такой красивый хромающий человек, постоянно куда-то торопящийся. На нас он, по-моему, смотрел как на досадное недоразумение. Отчасти это и понятно: общий уровень членов секции, за исключением смогистов, был достаточно неинтересный: всякие там пишущие маши. Тарковский оттараторивал свое, иногда пускался в очень интересные воспоминания, например о Мандельштаме, а потом убегал. Однажды я не выдержал и устроил бунт на корабле. Сказал, мол, мы все ходим сюда и ждем очереди почитать свои стихи. И я хочу почитать, но каждый раз назначают кого-то другого. Ушел Тарковский — ладно, никто нас не выгоняет. Будете слушать мои стихи? Все согласились. Раскрыл две свои тетради, стал читать. Меня объявили гением. Правда, тогда быть объявленным гением особого труда не стоило. Но на следующее занятие послушать меня пришли смогисты, и это уже было приятно.

— У вас был кумир?

— Я сам был кумир, мы все были кумирами.

— Говорят, вы устраивали платные выступления по квартирам?

— Была такая окололитературная сеть всяких мальчиков и девочек, они все и устраивали. В основном я читал в мастерских художников — у того же Ильи Кабакова, Евгения Бачурина, Брусиловского, в салоне Ольги Владимировны Траскиной. Ездил выступать в дом отдыха художников на Сенеж. Ходил из мастерской в мастерскую, там всегда можно было полсотни людей собрать.

— С послом Венесуэлы Регуло Бурелли познакомились в мастерских?

— Нет, это было позже, в начале семидесятых. По-моему, Генрих Сапгир нас познакомил. Бурелли был богатый человек, он многое в посольстве перестроил. Там была всякая, по нашим понятиям того времени, роскошь: серебряные подсвечники, на столах — свежие цветы. Его брат, то ли родной, то ли двоюродный, вдруг стал президентом страны, а до этого их семью очень сильно преследовали. Регуло сидел, в тюрьме ему отрезали кончик языка.

Он старался собирать у себя людей интересных. Бывали там и советские люди, скажем, знаменитый Антокольский, но в основном люди андеграунда, богема вроде нас. Как-то раз на его закрытой вечеринке я насчитал двенадцать послов. Плюс горсточка нас, русских, в частности мы с женой.

— С Еленой Щаповой?

— Да, со Щаповой.

— За эти вечеринки вы и поплатились эмиграцией?

— Когда меня задержали после пышной свадьбы с Щаповой, то я подумал, что меня хотят заставить стучать на наш андеграунд. Но мне сказали, что их это не интересует — мол, у них тут достаточно сведений. Интересует же информация о моих походах в посольство, куда они не могут послать своих людей. Я отказался их информировать. Сказал, что мой отец достаточно работал на НКВД и наказал мне никогда не влезать ни в какие отношения с органами, что он за нас за всех отпахал. Они убедились, что я непростой парень и расколоть меня невозможно.

— Свирепо кололи?

— Бить не били — запугивали. Приходишь на допрос — вводят автоматчика с автоматом, чтобы он действовал на нервы. Говорили: вы живете без прописки, а это — статья до двух лет. Мы вас посадим, а у вас жена молодая, она найдет себе другого. Они, конечно, знали, что у нас любовь и все такое. Они меня долго мучили. Скажем, утром звонок в семь двадцать: Эдуард Вениаминович, вы должны у нас быть в девять часов, не забыли?

Есть воспоминания дочери Галича, в которых она уже в девяностые годы разговаривает с бывшим фээсбэшником о своем отце, и он ей говорит: «Стучали все, только ваш отец и этот дурачок Лимонов отказались». Я когда это прочитал, то очень возгордился. Никогда и не думал, что такой подвиг совершил.

Но в этой истории была и вторая линия сюжета. Лариса, старшая сестра моей тогдашней супруги, была замужем за бывшим военным атташе посольства Ливана в Москве. В связи с женитьбой на иностранке он вынужден был оставить карьеру, и они жили в Бейруте. Лариса прекрасно знала французский, какое-то время была переводчицей чуть ли не у Никиты Хрущева. Поговаривали, что после переезда в Бейрут она стала агентом нашей военной разведки, и скорее всего это было правдой. Когда она приехала на нашу свадьбу в октябре 1973 года, а мы снимали квартиру на Ленинском, то обнаружилось, что у подъезда стоит какой-то подозрительный уазик. Муж Ларисы наметанным глазом дипломата определил, что это прослушка. А после свадьбы арестовали нескольких людей, связанных с Ларисой, одному дали девять лет. Через много лет, живя в Париже, где жила и Лариса, бежавшая из охваченного войной Бейрута, я узнал от нее, что на самом деле КГБ интересовался нами постольку поскольку и дело было скорее в ней. Была какая-то страшная вражда между КГБ и военной разведкой, и целили даже не в нее, а в ее начальника. Так или иначе, в КГБ мне тогда сказали: либо мы вас посадим, либо уезжайте. Мол, страна сейчас как раз освобождается от всякой пены. Подавайте документы, а мы вам подскажем, что делать. Когда мы сдавали документы в ОВИР, на нас смотрели с ужасом — тогда уезжали только евреи. Побывав в ОВИРе, мы поехали сначала в Крым, потом на Кавказ. Вдруг — звонок от ее матери в гостиницу: вам пришло разрешение. Люди ждали годами, а мы получили через полтора месяца.

— Почему отправились именно в США?

— В те годы были только две страны, принимавшие беженцев: Канада и США. Но мы не хотели туда ехать, пытались затормозиться в Вене, через которую лежал дальнейший путь для всех уезжающих из СССР — и для огромной еврейской эмиграции, и для горстки диссидентов, к которой нас относили, хотя мы и не имели на это права.

Выйдя из самолета, люди рассортировывались: едущие в Израиль — в одну сторону, остальные — в другую. Нас оказалось четверо: мы с женой и грузинский еврей с девушкой. Огромная толпа с плачущими детьми, целый самолет, все показывали на нас пальцами и кричали: «Предатели, предатели!» — полагая, что мы евреи и не хотим в Израиль. Они бы нас избили, но их отогнал австрийский охранник с огромной розовой мордой.

Мы прожили в Австрии несколько месяцев, пытаясь закрепиться в Европе, но не смогли. Несколько дней прожили в гостинице, потом — в пансионате. Финансами нас поддерживал Толстовский фонд, основанный потомками Льва Толстого в годы Второй мировой для помощи советским солдатам, оказавшимся в плену либо в нейтральных странах. Пособие было копеечным, ели лишь картошку. Протянули сентябрь — октябрь, больше моя молодая жена не выдержала. Решили: поедем в США, потом что-нибудь придумаем. Ехали через Рим, где все отъезжающие в США проходили проверку в посольстве. В Риме застряли на четыре месяца. И хорошо, что застряли: этот город я полюбил.

Жили в жуткой трущобе, но в центре города, за вокзалом. В квартире обитали еще двенадцать человек: четыре абиссинца, работавших на консервном заводе, и беженцы из Израиля. Одна девочка при нас пыталась покончить с собой, но ее откачали. Хозяйка синьора Франческа была жуткая сволочь. Запирала на замок диск на телефоне, и никто никуда не мог позвонить. Нам позволяли мыться раз в неделю, и на всех не хватало воды в баке. Жили мы очень, очень плохо.

— В Америке вам тоже Толстовский фонд помогал?

— Поначалу, но помощь была очень скромной — подопечные израильских фондов получали намного больше.

— В «Новое русское слово» уже сами устроились?

— Да. Там было много людей, которые меня более или менее знали. Это была ежедневная газета, целый бизнес, основанный Яковом Моисеевичем Цвибаком (Андреем Седых), некоторое время, по-моему, бывшим секретарем Бунина. Известный персонаж, очень оборотистый мужик, который умудрялся выпускать ежедневную русскую газету, продававшуюся в киосках и приносившую ему деньги. В Америке было много русских эмигрантов: еще живы были люди, сбежавшие в 1945-м, у них были дети, все читали на русском. Думаю, тираж «Русского слова» был не меньше 45 тысяч. Но мне платили копейки, в лучшем случае двадцать долларов за статью. Я там недолго работал — убрали за слишком смелые публикации. Была знаменитая статья «Разочарование» в ноябре 1974-го, еще какие-то. Конечно, мной сразу заинтересовалось ФБР.

— Симпатичные парни?

— Сотрудники спецслужб везде более или менее одинаковые, даже внешне. В Москве у меня был молодой следователь, некий Антон Семенович — в очках без оправы, довольно высокий дылда, худой, ходил в светлых пиджаках и белой рубашке. Потом я видел точно таких же фэбээровцев — дылд в очках. Позже, попав во французскую контрразведку, DST, встретил таких же типажей. Скажем, в офисе FBI, что на Ист-Сайде, видел на стене коридора объявление о том, что команда FBI играет с командой CIA матч по бейсболу. Потом в DST во Франции приметил практически такое же объявление, только играли не в бейсбол, а во что-то другое.

Так что все разведки мира примерно одинаковые, методики более или менее одинаковые. Задаются очень простые вопросы, и какой-нибудь лопух с удовольствием на них отвечает. Потом этого лопуха вызывают через две недели и задают те же самые вопросы. Методика же заключается в сравнении ответов. Туда, где есть какой-то сбой, они и начинают долбить. У человека, который к ним впервые приходит, никакой методики нет. Он либо самонадеян, либо испуган.

— Правда, что наручниками себя к «Нью-Йорк таймс» приковывали, потому что вас там не печатали?

— Не помню уже, все так давно было. Другие, более сильные впечатления вытеснили все эти истории. Я вообще терпеть не могу воспоминания, отказываюсь участвовать в архивных фильмах. Последний был несколько лет назад, о Бродском. Я сначала согласился, а потом подумал: я что, специалист по архивам, по воспоминаниям? Не хочу. У меня каждый день происходит множество более интересных вещей в немедленном настоящем. Почему я должен обращаться к прошлому? Это моя личная особенность: не люблю прошлого.

— И все же припомните, как во Франции оказались?

— В США я не мог найти издателя для своих первых книг. Вдруг повезло: в 1979 году один из приятелей заключил от моего имени договор на издание моей первой книги «Это я — Эдичка» по-французски. Да не лишь бы с кем, а со знаменитым французским издателем Жан-Жаком Повером, издавшим Жоржа Батая, сюрреалистскую антологию черного юмора, Андре Бретона, полное собрание сочинений маркиза де Сада. Известен он стал еще в 1957 году, когда его судили. Это был такой же суд, как в свое время в Англии по поводу «Любовника леди Чаттерлей», или суд над Бодлером. Это был последний из серии этих литературных судов, и он выиграл процесс. В частности, его судили за то, что он первым в новейшее время издал полное собрание сочинений маркиза де Сада. Кстати, потом он стал его биографом. И этот замечательный человек купил мою книгу за восемнадцать тысяч франков! Я был дико счастлив.

Вдруг в феврале следующего года я узнаю, что его издательство объявлено банкротом и ему запрещена издательская деятельность. Это повергло меня в ужас. Решил, что должен спасти его и свою единственную возможность стать профессиональным писателем. Собрал денег, полетел в Париж. Познакомился с Жан-Жаком Повером, сказал ему, что я необычайно талантлив, что у меня еще есть книги, что я еще напишу. Говорил: поставьте на меня — и не ошибетесь. Я его долго уговаривал на своем английском и уговорил. Уже в конце лета мы стали работать над книгой. Переводчицей была Изабель Пак, дочь французского разведчика, осужденного на шесть лет за шпионаж в пользу России. Она под псевдонимом Давидов, хотя была чистой француженкой, и перевела мою книгу. В ноябре книга вышла в издательстве «Рамсей».

Я затормозился в Париже — переехал, следуя за судьбой своих книг. Конечно, с точки зрения нормального человека это было опрометчивым: я уже прекрасно выучил английский, у меня была отличная работа — устроился хаускипером к мультимиллионеру. Может быть, в США меня ожидала какая-нибудь бизнес-судьба. Но я там не остался, и слава богу.

Улетел я один. Прожил четкой холостяцкой жизнью шесть с лишним лет — после развода я уже не хотел никакой жены, никакой подруги. А в 1982-м я познакомился с Натальей Медведевой, будущей женой. Летал в Америку время от времени, потому что мне надо было продлевать какие-то временные бумаги, там и познакомился. На свою голову пригласил ее в Париж, о чем сейчас жалею.

— Сдружились с нашими эмигрантами в Париже?

— Сотрудничать с эмигрантами я прекратил еще в Америке.

— Но во Франции вы вроде бы печатались в эмигрантской «Мулете»?

— Для меня это было мелко и побочно. Журнал выходил раз в три месяца, я давал какие-то свои вещи, но лишь для того, чтобы увидеть что-то свое по-русски. На французском же стал выпускать порой по две книги в год. Завел двух издателей — «Рамсей» и «Альбан Мишель». Потом прибавилось издательство «Дилетант», где я публиковал свои рассказы.

— Как умудрились закорешиться с французской компартией?

— Писал статьи, конечно, левые, антикапиталистические, и компартия обратила на меня внимание. Я даже побывал в ее знаменитом бункере. По-моему, я был единственным эмигрантом, когда-либо появлявшимся в штаб-квартире ФКП. Был со всеми знаком — от Жоржа Марше до всех руководителей «Юманите» и секретарей ЦК. С 1982 года стал писать для интеллектуального журнала компартии «Революсьон». Во Франции у меня было много разных приятелей, все крутилось вокруг журналов. В «Революсьон» — это редактор отдела культуры Дени Фернандес Рекатала, издатель Франсис Эсменар. Дружил с поэтом Жаном Риста, наследником Луи Арагона. У него был свой журнал, «Диграф» — рафинированный, сверхсовременный. Что касается «Дилетанта», то он был основан на паях компанией анархистов. Впоследствии они стали очень богатой фирмой. Позднее я сотрудничал с крайне правыми, с журналом «Шок дю муа», работал в «Идио Интернасьональ» — знаменитой газете, основанной Жан-Полем Сартром и Симоной де Бовуар. 
Во Франции я прожил практически четырнадцать лет.

— Зачем драку учинили на международном форуме?

— Да, драка была. Писали об этом, лондонская «Таймс» писала. Случилось это в холле будапештского отеля «Хилтон» на всемирной писательской конференции. Вокруг сидели очень известные писатели, в частности британец Поль Бейли. И он что-то оскорбительное сказал в адрес России. Я сказал: «Извинитесь». Он не извинился. Стол был низкий, на столе — пустая бутылка из-под шампанского, и я дал ею ему по голове. Начались вопли, крики. Кто-то на меня бросился, кто-то на него. Но последствий никаких не было.

— Как удалось Эдуарду Лимонову, объявленному Юрием Андроповым «убежденным диссидентом», вновь прорваться в СССР?

— Меня пригласил Юлиан Семенов, он и организовал визит. Я познакомился с ним в мастерской одного гостеприимного американца Джима Хайнца на юге Парижа где-то в 1988-м. Хайнца знал весь мир. Он был приятелем «Битлз», кого хотите. К нему приезжали все, кто проходил через Париж. На его ежевоскресные вечеринки люди приносили алкоголь с собой, еду готовили в складчину. Стояло ведро, куда можно было бросить деньги, если хотелось. Кстати, Хайнц был основоположником знаменитой традиции эдинбургских фестивалей. Внешне был очень колоритным: здоровенного роста, с усами. Как-то он позвонил и говорит: «Эдвард, придешь завтра? Будет ваш русский писатель Семьонофф». Я долго пытался понять, кто это, но пришел. Познакомились. Юлиан Семенов был, понятно, человек очень непростой, но ко мне относился дружественно и во многом мне помог. Он был первым, кто издал в своих сборниках «Детектив и политика» мои рассказы. Думаю, я бы и без него обошелся, но, может быть, это бы произошло позже. В те годы попасть в Россию эмигранту, тем более такому, как я, действительно было очень сложно, да и я не стремился. Но в декабре 1989 года он пригласил меня вместе с актрисой Федоровой и, по-моему, Вилли Токаревым. Я приехал, выступал в Измайловском центре, где было четыре тысячи читателей «Детектива и политики».

Увиденное в России произвело на меня отвратительное впечатление: у всех волчьи глаза, все вокруг развалено. Я тогда один из немногих понимал, что со страной происходит трагедия, потому что всегда был очень чуток к тому, что происходит в политике. Догадывался раньше других, порой — на многие годы. Вернувшись в Париж, думал, что я больше в Россию не поеду.

Продолжение следует.

Cсылки по теме:

24.09.2013  00:34
  Эдуард Лимонов в программе «Русский дух» на РСН 21.09.2013 // Видео о нас
11.06.2013  01:05
  Неподдающийся (часть 2) // Интервью

Новое на сайте:


Последнее видео:


Последние фото:


Другая Россия 2010